Алесь Беляцкий: Рычаг экономических и политических санкций, который держит в руках ЕС, нельзя отдавать

Ольга Быковская

Правозащитник, руководитель центра “Весна”, лауреат Нобелевской премии мира за 2022 год Алесь Беляцкий в 1980-е годы был одним из первых, кто начал праздновать День Воли. Свое отношение к этой дате он четко обозначил в интервью “Радыё Свабода“ в 2008-м, к 90-й годовщине провозглашения Белорусской Народной Республики: ”Это единственный праздник, я абсолютно убежден, который все сознательные белорусы должны праздновать на улице“.

В этом году Беляцкий, освобожденный в декабре 2025 года в рамках сделки между Вашингтоном и Минском, впервые за пять лет смог поздравить соотечественников лично: “Где бы мы сейчас ни были, где бы мы ни находились и где бы мы ни жили в Беларуси, откуда бы мы ни были, <…> в это день мы все думаем о Беларуси. <…> Я уверен, я убежден, я очень надеюсь, что в конце концов все мы общими усилиями добьемся независимости, демократичности, свободы для белорусского народа и для нашего края”.

К слову, если бы правозащитник досидел до конца срока, то вышел бы как раз на 112-ю годовщину БНР, 25 марта 2030 года.

Теперь Беляцкий наверстывает то, что пропустил не по своему желанию, и “встречается с народом” — пока только за пределами Беларуси, в которой ему не разрешили остаться власти. На прошлой неделе правозащитник посетил Прагу, где провел переговоры с президентом Петром Павелом, а также посетил Карлов университет, где рассказал о себе, о Беларуси и о своих взглядах на происходящее вокруг.

“Позірк“ записал разговор и публикует основные высказывания Беляцкого.

Визит в Чехию: донести ситуацию с правами человека в Беларуси

“Я уже не первый раз в Праге. Впервые это было более 25 лет назад. Я встречался с Вацлавом Гавелом, еще когда он был президент. В 2005-м я получил премию Homo Homini чешской правозащитной организации People in Need, и ее мне вручал Вацлав Гавел. Были и другие поездки, учитывая, что здесь работало и продолжает работать “Радыё Свабода“, здесь живет много моих друзей-правозащитников“.

“Основная цель визита — донести ситуацию с правами человека в Беларуси. Что там происходит сейчас и что мы хотели бы и просили бы у чешского правительства и у чешского народа в этой трагической ситуации для белорусского народа“.

“Мы проговорили основные проблемы, которые сейчас стоят перед белорусским сообществом. Мы говорили об освобождении политзаключенных. Среди них мои друзья, коллеги, правозащитники, журналисты, общественные активисты. И мы говорили, каким образом можно добиться освобождения политзаключенных и самое главное — прекратить политические репрессии”.

“Чем больше информации, тем больше территория безопасности для жертв репрессий”

“Мы очень благодарны за то, что есть внимание к тем проблемам, которые существуют в Беларуси с правами человека, с демократическими свободами, потому что я понимаю, что постоянно происходят новые случаи, начинаются новые войны, новые проблемы, у нас страшная война идет рядом возле Беларуси между Россией и Украиной. И наши проблемы становятся как бы неактуальными. И, конечно, нам очень важно, когда о Беларуси говорят. Поэтому большая благодарность журналистам, которые интересуются ситуацией в Беларуси”.

“Каждый индивидуально решает, говорить об этом (репрессиях. — “Позірк”.) или не говорить. И если говорить, то что. Ведь очень часто такая информация действительно может ударить сильно по твоим родственникам, по твоим родным. Или, если ты сидишь в тюрьме, она может ударить по тебе. Правозащитники знают: чем больше информации, тем больше все-таки территория безопасности для жертв репрессий. Но мы никогда не даем информацию о задержаниях, об арестах, когда родственники против, чтобы эта информация расходилась, так как здесь есть этический вопрос“.

“Того, что мы собираем, достаточно, чтобы показать масштабные системные нарушения прав человека. Политзаключенных больше на 300-400, но о них приходится молчать”.

“Власти, конечно, заинтересованы, чтобы как можно меньше информации выходило наружу, чтобы можно меньше об этом знали люди. Я вспоминаю свой первый срок, когда моя жена дала интервью — десять лет назад это еще можно было, — что мне не передают лекарства. Начальник колонии вызвал меня и говорит: “Вы можете опровергнуть эту информацию, сказать, что вы получаете это лекарство? Вы можете позвонить своей жене и сказать, чтобы она больше не давала таких интервью?“ Я сказал: “У вас есть ее телефон — звоните и говорите с ней“. На этом разговор закончился”.

“Мы имеем такие трагические, можно сказать, случаи, когда родных политзаключенных тоже задерживали, они тоже попадали в тюрьму. Такая практика довольно распространена для лукашенковского режима. Сейчас в тюрьме находятся сын Виктора Бабарико, сын Анатолия Лебедько, сидят семейные пары — и муж, и жена”.

“У администрации колонии есть инструкции, как уничтожать человеческое достоинство”

“Это жесткие условия [в заключении] — ты попадаешь просто в совершенно другой мир. Мало того, что окружение вокруг тебя такое, сказал бы, уголовное, потому что со мной сидели убийцы, насильники, люди, отбывшие по 20, по 30 лет в тюрьме. У них уже как бы свое понимание этого мира, оно совсем не такое, как у нас”.

“Политических заключенных там воспринимают еще хуже, потому что у администрации колонии обычно есть целые инструкции, каким образом уничтожать твое человеческое достоинство, и постоянно идут наказания за так называемые нарушения: за то, что у тебя не застегнута пуговица, за то, что ты не поздоровался вовремя, и все эти нарушения заканчиваются штрафными изоляторами или иными видами наказания”.

“Администрация организовывает провокации против политзаключенных с помощью других заключенных, также постоянно нужно быть бдительным. Тебе не оказывают нормальной медицинской помощи“.

“За 2,5 года, пока я был в колонии, уже после СИЗО, я получил 33 нарушения. И каждое нарушение заканчивалось каким-то наказанием. Так что был злостным нарушителем внутреннего распорядка“.

“Когда подошло время [окончания наказания] — они называют это аттестацией, — начальник колонии сидит, сидят офицеры и вызывают меня. Ты должен докладывать: “Беляцкий Александр Викторович, статья…., срок 10 лет, начало срока 14.07.21, конец срока 25.03.30, состою на профучете по категории лиц, склонных к экстремистской деятельности”. Вот это полный доклад, который ты должен выдавать раз пять, а то и семь в день при каждой встрече с офицером, с кем-то из сотрудников колонии. Начальник послушал, спрашивает, сколько у меня нарушений. Ему говорят: ”33“. Я уже сам не знал, бросил считать. Он говорит: “О нет, злостник, злостник, иди. Все, значит, ты уже не претендуешь ни на какие льготы, ты должен сидеть дальше вот в этом жестком режиме“.

“Били сотрудники колонии, в Шклове бил начальник колонии”

“Всего сидело в моей колонии [в Горках] до 50 политзаключенных. Потому что кого-то присылали, кого-то отсылали, кого-то выпускали на свободу. Некоторые говорили мне, что их били. Били сотрудники колонии, в Шклове бил начальник колонии. Ну и самое распространенное: при задержании и затем первые дни в следственном изоляторе людей тоже очень часто избивали. Хотя открыто это они не делают. Обычно это делается в масках или в каких-то помещениях изолированных”.

“После 20-го года людей избивали тысячами. Это вообще стало практикой тех служб, которые задерживают, арестовывают. Мне в этом плане немножко повезло, потому что нами занимался Департамент финансовых расследований. Это не непосредственно ГУБОПиК, где работают садисты, гестаповцы — они реально избивают людей, не смотря ни на что: женщина ты или нет, какой у тебя возраст”.

“Меня задерживал ДФР. Это было немного юмористически, потому что это было 14 июля, очень жарко. Я сижу утром, 7 часов утра, среди чеснока и пропалываю чеснок. 21-й год, ковид, мы все работаем удаленно и стараемся не контактировать друг с другом. И здесь появляется восемь человек в белых рубашках и черных штанах, подхватывают меня и на допрос сразу“.

“Сказать, что мне чего-то не хватало в тюрьме… Я сидел как тот чеснок, мне ничего не надо было, нормально было. Я ни по чем не скучал в тюрьме. Особо давать какую-то слабину там, начинать скучать я не позволял себе, просто не позволял. Надо было держаться, держать паузу и терпеть. Вот фактически вся тактика и стратегия этой отсидки”.

“Господин Беляцкий, готовы ли вы уплатить налог с той премии?”

“У меня вообще не было никакой информации о том, что я получил Нобелевскую премию. Я случайно узнал. Это произошло буквально в тот день, когда это было объявлено. Мы ходили знакомиться с уголовным делом каждый день, там было более 300 томов. И это надо было просмотреть и прочитать за месяц. И, когда конвоир вел меня по коридору, навстречу шел кто-то из политзаключенных и сказал: “Алесь, как будто бы вам дали Нобелевскую премию”. Я сказал: ”Нет, так не бывает“, — и пошел дальше. Спокойный абсолютно, так как я не верил в это даже на 1%. Но когда зашел в комнату, где сидели адвокат и следователь, адвокат сказала: “Да, Алесь, уже передают ‘вражеские голоса’, что вы получили Нобелевскую премию. Меня поздравляют другие мои коллеги“. Тогда я убедился, что это так“.

“Я тогда кричал, что это невозможно, невозможно. Это было шоком для меня. Никакого официального сообщения мне не передали в колонию. Единственное, что пришло — письмо из налоговой инспекции: “Господин Беляцкий, готовы ли вы уплатить налог с той премии, которую, мы слышали, вы получили?“ Это было единственное официальное письмо, которое пропустили в тюрьму“.

США и Лукашенко: “напоминает переговоры переговорщиков с террористами“

“Эти переговоры, которые сейчас проводят американские дипломаты с Лукашенко, мне напоминают переговоры с террористами. Идет такой обмен: вы нам дайте двух заложников, мы вам дадим банку воды. Вот нас освободили 123 человека 13 декабря, нас поменяли за отмену санкций против калийных удобрений. Это был реальный обмен заложников“.

“Меня разбудили в четыре утра с завязанными глазами, с наручниками на руках, везли через всю Беларусь с востока на запад и выбросили за границу и ничего не сказали: ни о помиловании, ни о чем. И только за границей я уже узнал, что я помилован“.

“С одной стороны хорошо, что политзаключенные выходят, но с другой — мы не видим прекращения политических репрессий: выпускают одних, сажают других. Не было бы этих санкций, мы бы сидели в тюрьме“.

На сегодняшний день для Лукашенко ситуация в Беларуси очень комфортная. Как он говорит: “Пространство зачищено, оппонентов нет“. Он там один и бог, и царь, так сказать, и герой. Что ему менять? Поэтому рычаг экономических и политических санкций, который держит в руках Европейский союз, нельзя отдавать, пока политические репрессии не будут прекращены окончательно“.

“То, что происходило в 20-м, можно сравнить с мирной ненасильственной революцией”

“Не было бы у Лукашенко поддержки России, конкретно Путина, то уже, я думаю, мы говорили бы о нем в прошедшем времени. Он просто жизненно зависит от этой поддержки, от этой дружбы так называемой. Лукашенко не собирается уходить, хотя были обещания после 20-го года: “Я не буду больше участвовать в выборах”. Тем не менее он остается, вероятно, что он будет уже стараться быть по максимуму, до конца”.

“Но за эти 30 лет кардинально изменилось общество Беларуси. В начале 90-х годов, еще в начале 2000-х, реально большинство белорусов поддерживало его. И мы работали в такой некомфортной ситуации. В больших городах люди были более демократичны. В маленьких городках, в деревнях много людей поддерживало его“.

“Власть превратилась в реальную хунту. Она не имеет поддержки у людей. Я это отчетливо чувствовал даже среди заключенных из самых низких социальных слоев. Полное непринятие этой власти“.

“То, что происходило в 20-м году, можно сравнить с мирной ненасильственной революцией. Она, к сожалению, не привела к изменениям во власти, не все революции побеждают. Но она четко показала, что белорусское общество изменилось, у него европейские ориентиры, хочет жить по справедливости, добивается справедливых выборов, ценит права человека”.

“Белорусское общество готово к демократическим изменениям. Оно показало это стремление к демократическим изменениям. Оно неоднородное, нигде нет однородного общества. Но большинство белорусов проевропейские, демократические. Сегодня с этим очень трудно поспорить”.

“Мне рассказали, что в Чехии обсуждается закон об иностранных агентах, о большем контроле над средствами массовой информации. Мы это все проходили в Беларуси, и Россия это все прошла. Я не думаю, что чешскому народу и чешским депутатам, и всем людям, имеющим отношение к власти, нужен такой путь, по которому прошли мы”.

“Я вспоминаю свой разговор с известным российским правозащитником Сергеем Ковалевым. Он друг Андрея Сахарова, сидел в тюрьме много. Вот я у него спрашивал когда-то, он наполовину белорус, наполовину русский. Разговор был примерно 30 лет назад. Я спрашивал: “Сергей Адамович, будет ли в России демократия когда-нибудь?” Он сказал: “Алесь, обязательно будет, но лет через 100″. Так что еще 70 лет, может быть, и будет там. Я думаю, что Беларусь более готова и реально мы добьемся этого быстрее, чем Россия. К сожалению, цена поддержки России для белорусского народа и белорусского государства очень высока“.

“Процесс русификации активизировался”

“За это время произошло очень много негативных моментов, связанных с колонизацией Беларуси со стороны России. Это очень плотное военное сотрудничество, это очень плотное экономическое сотрудничество и это уничтожение белорусской культуры, которое происходило все эти годы, а в последние месяцы приобрело еще больший масштаб. Какая-то волна пошла. Закрываются неполитические, культурные, просветительские инициативы, издательства, преследуются преподаватели белорусской гимназии. Мы констатируем эти случаи наступления на белорусскую культуру. Белорусский ПЕН признан экстремистской организацией 27 февраля. Здесь очевидно, что процесс русификации активизировался“.

“За последние пять лет практически уничтожен весь общественный сектор, все общественные независимые организации, политические активисты вынуждены были или выехать, или попали в тюрьму, то же касалось всех независимых средств массовой информации. Работать в Беларуси сейчас невозможно“.

”Нам нужно еще поработать“

“Лукашенко пришел к власти в 94-м году. Это уже более 30 лет. И вот если бы любого спросили тогда, сколько он пробудет у власти, 30 лет или нет, никто бы в это не поверил, сказали бы: “Нет, это просто невозможно”. Но тем не менее это факт”.

“Нашему правозащитному центру в апреле будет уже 30 лет. Мы возникли в 96-м году как ответ на те массовые репрессии, которые начались в Беларуси. Фактически история ”Весны“, как и моя биография, очень прочно связана с тем, что происходило в нашем государстве все эти годы. Были лучшие времена, более спокойные, были худшие времена, но мы все-таки могли приспособиться к ситуации и найти возможности для правозащитной работы”.

“Я хочу дальше заниматься тем, чем занимался — защитой прав человека. Поднимать вопрос прав человека в Беларуси, в нашем регионе, потому что наша ситуация очень сильно зависит от того, какие изменения будут происходить в Украине, останется ли Украина независимой европейской страной. Для нас это крайне важно. В конце концов, мы [еще] не добились тех целей, которые ставили, создавая “Весну”.