Первый материал цикла “И что тогда?“
Опубликовано на открытой версии “Позірку“ 6 июля 2026 года в 10:30
Студенты и преподаватели Брестского государственного технического университета смотрят в прямом эфире выступление Александра Лукашенко на Всебелорусском народном собрании 18 декабря 2025 года.
За последние пять лет белорусское образование прошло через самую глубокую переделку за все постсоветское время. Страна вышла из Болонского процесса, разорвала большинство международных связей, почти полностью избавилась от частного компонента, а сама высшая школа все заметнее превращается из системы передачи знаний в механизм идеологического отбора и воспитания.
Этим текстом мы открываем цикл “И что тогда?“ — серию попыток проанализировать ключевые нарративы официального белорусского дискурса, мысленно доведя их до логического завершения.
Начнем с образования: что произойдет, если университет, каким его хочет видеть власть, состоится полностью — без остатка и без исключений?
“Милости просим“, но только лояльных
Белорусские чиновники сделали много заявлений, обозначающих желаемое направление развития сферы образования.
Но вектор, по сути, сводится вот к этому высказыванию Александра Лукашенко:
“В Беларуси государственное образование, государственные школы, государственная идеология. И те, кто хотят следовать этим принципам, пожалуйста, милости просим: идите преподавайте, учите, работайте. Те, кто не хочет, значит, они в школе быть не должны. Это надо говорить прямо, откровенно и честно“.
Логика этой конструкции по-своему стройна. Университет должен быть политически безопасным. Преподаватель — лояльным. Студент — управляемым. Образовательная среда — защищенной от “деструктивного влияния“. Государство финансирует систему — государство и определяет ее содержание.
На первый взгляд, придраться не к чему: похожие аргументы можно услышать от сторонников “сильной руки“ в любой стране мира.
Но что будет, если мы примем эту логику и попробуем пройти по ней до конца, каждый раз задавая один и тот же простой, почти наивный вопрос — а что тогда?
Как будет выглядеть “нормализованный“ университет
Как сделать университет политически безопасным? Убрать преподавателей с “крамольными“ взглядами. Убрали — кто остался? Те, кто согласен, и те, кто научился выглядеть согласным с официальной линией. Значит, главным фильтром при найме и аттестации становится не научная состоятельность, а благонадежность.
А что тогда? Тогда конкуренция идей внутри университета сворачивается: спорить опасно, сомневаться значит вызывать подозрения, а лучшая карьерная стратегия — не выделяться.
Итог: преподаватели лояльны. Как добиться управляемости студентов? Фильтровать на входе — характеристиками, собеседованиями, проверкой “гражданской позиции“. Если фильтр достаточно жесткий, тогда университет получает студента, для которого главная компетенция — точно считывать ожидания руководителя.
В этом случае любая самостоятельность мышления, которая, собственно, и отличает высшее образование от инструктажа, превращается в фактор риска — и для студента, и для его научного руководителя, а следовательно, максимально удаляется из сферы. Неважно, самостоятельно в целях безопасности или под давлением.
В конце пути обновленная среда высшего образования будет “защищена“: международные обмены почти свернуты, зарубежные партнеры проверены на дружественность, академическая мобильность заменена обязательным распределением.
А что тогда? Тогда исчезает последний внешний ориентир, по которому система могла бы сверять собственное качество.
Идеально послушный университет оказывается учебным заведением, которому не с чем и незачем себя сравнивать — кроме самого себя вчерашнего. Что мы уже наблюдаем, когда чиновники сравнивают школу, университет или науку не с зарубежными аналогами, а с образцами советского прошлого.
Лучшие умы утекают
И ведь значительная часть этого пути в “светлое прошлое“ уже пройдена: приведенной цитате Лукашенко больше пяти лет.
Высшая школа стала еще более государственной, чем была, — частный сегмент практически исчез. Европейский вектор, заданный Болонской системой, сошел на нет, а вместе с ним угасла кооперация с большинством западных университетов. Остались интеграция с российскими вузами и китайское направление.
Показательно, впрочем, что авторитарные партнеры Беларуси от западного вектора в образовании отнюдь не отказывались. Китай поднял свои университеты в мировых рейтингах во многом благодаря десятилетиям сотрудничества с ведущими американскими и европейскими школами. Даже Казахстан за последние десять лет резко улучшил позиции своих вузов — опять же за счет международной кооперации.
А вот Беларусь движется в противоположную сторону, поэтому и результат предсказуем: абитуриентов, уезжающих учиться за границу — что на запад, что на восток, — год от года все больше.
Система сопротивляется этому, как умеет, поскольку даже идеологически правильной сфере образования нужно пополнять свои ряды.
Впрочем, власти пытаются решить проблему не повышением качества и не конкуренцией за выпускника будущего — а запретительными мерами: усложнением пути абитуриентов в зарубежные вузы, барьерами при подтверждении дипломов, затруднением выезда и трудоустройства специалистов за рубежом.
И это в стране, где демографическая яма превращает молодежь в подлинный золотой фонд. Если раньше белорусская высшая школа боролась не только за своего, но и за иностранного студента, то теперь она проигрывает игру на собственном поле.
Тускнеют и прошлые завоевания. Научные школы, доставшиеся в наследство от советского периода, на сегодня, по большому счету, исчерпаны, а новых не создано.
Отдельные талантливые ученые и прорывные разработки в Беларуси по-прежнему появляются, но либо остаются немасштабируемыми, либо их авторы быстро находят себя в зарубежных лабораториях.
И, пожалуй, самый красноречивый индикатор: дети белорусских чиновников — начиная с семьи самого Лукашенко — получают образование за пределами страны.
В итоге, добившись максимальной управляемости и идеологической верности, система высшей школы потеряла остатки конкурентоспособности, и первыми это признали — своими семейными решениями — ее собственные архитекторы.
Причем схожие процессы, с поправкой на масштаб, идут в школьном и дошкольном образовании. Не должно удивлять и то, что те же болезни испытывает белорусская наука.
“И что тогда?“ Почему этот метод полезен
Казалось бы, зачем всерьез разбирать подобные идеологические конструкции, несостоятельность которых многим кажется очевидной? Но у такого умственного упражнения есть как минимум три пользы.
Во-первых, оно заставляет встать на место оппонента и попытаться быть последовательным и рациональным внутри его логики. Это не значит “полюбить Старшего Брата“ — это значит отказаться от привычки спорить с карикатурой, а не с аргументом.
Во-вторых, это проверка собственного компаса. Убеждения противоположной стороны стоит тестировать тем же инструментом, каким проверяешь свои. Если официальный нарратив вдруг выдержит доведение до логического конца — значит, твой скепсис несостоятелен, и это тоже полезно узнать.
Наконец, это способ показать сторонникам нынешнего курса, куда приводит буквальное исполнение их идеалов. Если путь, пройденный до самого конца, не увенчивается ничем хорошим, возможно, есть смысл, пока не поздно, прислушаться к иным точкам зрения.
В случае образования эксперимент, увы, поставлен не на бумаге: значительная часть печального маршрута деградации уже позади, и промежуточные результаты видны невооруженным глазом.
В следующих текстах цикла мы применим тот же вопрос — “и что тогда?“ — к другим сферам белорусской действительности.
