Опубликовано на открытой версии “Позірку“ 20 февраля 2026 года в 11:40
После 2020 года белорусская экономика не рухнула — к удивлению одних, но и не стала вопреки санкционному давлению сильнее, как хотели другие. Она адаптировалась, изменила свою архитектуру.
Усиление внешних ограничений и политическая изоляция запустили переориентацию внешней торговли, трансформацию внутреннего рынка и перестройку целого слоя сервисов, которые связывают эти контуры, — платежных, логистических, информационных.
Рассмотрим три взаимосвязанных измерения этой перестройки — внутреннюю динамику отраслей, внешнеторговый контур и инфраструктуру адаптации, чтобы понять, какие решения обеспечили краткосрочную устойчивость национальной экономики ценой накопления долгосрочных уязвимостей.
I. Внутренний контур
Портрет внутренней экономики
Белорусская экономика после 2020 года продолжила расти в номинальном выражении, но этот рост все меньше опирается на прежние источники конкурентоспособности.
По данным Белстата, ВВП увеличился с 134,7 млрд рублей в 2019 году до 286,7 млрд рублей в 2025-м (рост более чем вдвое), а валовая добавленная стоимость — с 117,2 млрд до 253,6 млрд рублей. При этом заметен вклад государства в перераспределение: чистые налоги на продукты выросли с 17,6 млрд до 33,1 млрд рублей.
Иными словами, экономика не сломалась, но стала работать по другой логике — с иными опорами и иными уязвимостями.
Если до 2020 года долгое время ключевым драйвером была обрабатывающая промышленность, а дополнительным — все в большей степени становились современные технологии, то позднее этот баланс начал смещаться.
Формально промышленность увеличила добавленную стоимость с 32,2 млрд (2020 год) до 58,8 млрд рублей (2025). Но качественно устойчивость отрасли ухудшается: затрудняется доступ к технологиям, усложняется кооперация, а конкуренция даже на российском рынке становится жестче.
На этом фоне показателен профиль сектора “Информация и связь”. После подъема до 12,85 млрд рублей в 2021 году он просел до 11,03 млрд в 2023-м и лишь частично восстановился до 13,42 млрд в 2025-м. То есть динамика стала заметно более рваной, а роль технологического драйвера — менее очевидной.
Зато усилились “инерционные” опоры внутреннего спроса: строительство выросло с 8,7 млрд (2020) до 18,8 млрд рублей (2025), торговля — с 14,3 млрд до 27,2 млрд, энергетика — с 4,25 млрд до 9,14 млрд. Структура сдвигается в сторону отраслей, где рост легче поддерживать административно и кредитно, но сложнее конвертировать в долгосрочные конкурентные преимущества.
При этом внутренний рынок все сильнее сталкивается с дефицитом человеческого капитала. Занятость в экономике сокращалась с 4 309,8 тыс. человек в 2020 году до 4 129,7 тыс. в 2024-м (минус около 180 тыс.), и лишь в 2025-м немного отыграла — до 4 164,2 тыс. На практике это означает рост конкуренции за рабочую силу — на фоне демографической ямы и отъезда части людей по политическим и экономическим причинам.
В таких условиях рост номинальной зарплаты закономерно ускорился: среднемесячная начисленная зарплата выросла с 1 250,9 (2020) до 2 693,0 рублей (2025). Однако это не тот рост, который радикально улучшает позицию Беларуси в регионе.
Даже при увеличении номинала страна по-прежнему остается в группе экономик с относительно низкой стоимостью труда. А это одновременно поддерживает ценовую конкурентоспособность в простых сегментах и ограничивает способность удерживать и привлекать квалифицированные кадры.
Дополнительно власти расширяют предложение труда за счет регуляторных послаблений (более широкие возможности совмещения, вовлечение пенсионеров, упрощение найма отдельных категорий иностранцев), но ключевую проблему — отток и истощение человеческого капитала — предпочитают не называть центральной.
На уровне макроэкономики итог таков: экономика формально растет, но проигрывает в качестве роста. Ограниченный доступ к современным технологиям и рынкам, необходимость пересобирать цепочки поставок и зависимость от альтернативных источников технологий (часто — через китайский канал) постепенно снижают потенциал инноваций и производительности.
На этом фоне потеря части внешних и внутренних рынков нередко проявляется косвенно — в том числе через повышенную роль импорта в обеспечении потребления и комплектующих, а также через рост транзакционных издержек для бизнеса.
И в этой конструкции человеческий капитал становится не просто одной из проблем, а главной болевой точкой, которая усиливает все остальные. Без людей и компетенций промышленность теряет конкурентность, технологический сектор — устойчивость, а экономика в целом все чаще выбирает не развитие, а режим долгосрочной негативной адаптации или банального выдерживания.
Перестройка внутреннего рынка
Перестройка внутреннего рынка после 2020 года проявилась прежде всего в том, что доля отечественных товаров в потребительской корзине начала снижаться — и не только из-за санкций и проблем с импортными нишами, а из-за изменения конкурентной среды внутри страны.
Российские производители все активнее заходят на белорусский рынок, причем не точечно, а системно: через крупные торговые сети, прямые контракты и особенно через маркетплейсы, которые быстро масштабируют ассортимент и ценовую конкуренцию.
В этих условиях импортозамещение в привычном смысле работает все хуже: многие категории товаров замещаются не белорусским производством, а другими поставщиками, и чаще всего — российскими.
На витрине при этом сохраняется ощущение стабильности: полки заполнены, выбор визуально широкий, логистика подстроилась, а маркетплейсы и вовсе создают иллюзию изобилия.
Но качество этой стабильности иное: ассортимент становится неоднороднее, растет доля товаров без бренда — с менее прозрачными гарантиями, происхождением и сервисом, а потребитель чаще вынужден выбирать не оптимальное, а доступное.
Отсюда и поведенческий сдвиг домохозяйств: больше осторожности, больше переключения на товар подешевле, выше чувствительность к акциям и рассрочкам. Формально рынок приспособился, но адаптация все чаще означает, что потребление удешевляется, требования к качеству снижаются.
Ключевым топливом потребительского спроса в последние годы стал кредит, но именно здесь регулятор был вынужден нажать на тормоза. В 2025-м, после бурного расширения розничного кредитования в 2022–2024 годах, власти начали сдерживать темпы выдачи кредитов населению. В итоге годовой накопительный объем оказался ниже, чем годом ранее (16,3 млрд против 16,8 млрд рублей).
Логика проста: когда растет доля товаров, приходящих извне, кредитное накачивание спроса быстро превращается в подпитку чужого предложения и в дополнительное давление на макроравновесия.
Поэтому ограничение кредитования становится не столько мерой против потребителя, сколько попыткой удержать систему от перегрева в ситуации, когда внутреннее производство не успевает конкурировать по цене и ассортименту.
На финансовом поведении населения это отражается напрямую. Когда перспективы туманны, люди стремятся держать больше ликвидности под рукой, а не в долгих накопительных формах.
Это может проявляться как снижение роли валютных депозитов и одновременный рост наличных денег в обороте. Не обязательно потому, что белорусы разлюбили валюту, а потому, что деньги становятся инструментом текущего потребления и быстрых решений: от ремонта и крупных покупок до поддержания семьи и платежей в новой инфраструктуре потребления.
Так складывается парадокс внутреннего рынка: он выглядит живым и динамичным, но все больше опирается на импортное предложение, сдерживаемый кредит и рост наличной ликвидности — то есть на механизмы, которые поддерживают стабильность сегодня, но повышают уязвимость завтра.
Промышленность и предприятия
Включение белорусских предприятий в орбиту российской промышленности после начала широкомасштабной агрессии против Украины в 2022 году имеет для Беларуси два принципиально важных — и одновременно проблемных — значения.
- Во-первых, это означает, что белорусская экономика все более плотное втягивается в российский военно-промышленный контур: где-то напрямую, через производство продукции военного назначения и комплектующих, где-то косвенно — через поставки товаров двойного назначения и гражданских категорий, которые обслуживают военную логистику и снабжение.
- Во-вторых, такое включение меняет модель краткосрочного роста промышленности: драйвером становятся не модернизация и расширение рынков, а внешние заказы, связанные с войной, которые по своей природе нестабильны и политически токсичны.
При этом прозрачных официальных данных о степени вовлеченности белорусских предприятий в поддержку российской агрессии нет: ни по производственным цепочкам, ни по номенклатурам, ни по конечным получателям.
В публичном поле остаются главным образом оценки и реконструкции журналистов-расследователей и редких профильных аналитиков, которые описывают как прямые контуры (военная техника, компоненты, ремонтные мощности), так и косвенные (легкая промышленность, питание, снабжение и услуги).
Даже если конкретные данные в таких материалах могут различаться, общий вывод один: промышленная кооперация с Россией все чаще идет не по логике взаимной конкурентности, а по логике мобилизационной экономики, где приоритет — выполнение задач здесь и сейчас, а не устойчивость и избегание репутационных рисков.
Важно обратить внимание на то, что значимая часть проектов, связанных с этим контуром, может развиваться за счет российских кредитов и авансирования под военные заказы.
Такая схема удобна России: она снижает собственные издержки, частично выносит производство и риски на своеобразный аутсорс, а в перспективе дает возможность перераспределить потоки, если приоритеты изменятся.
Для Беларуси же это означает рост долговой нагрузки и риск накопления невостребованных мощностей, когда российский спрос по военной линии начнет сжиматься или изменится структура заказа.
Белорусским властям приходится соглашаться на подобную модель, потому что альтернативные источники инвестиций внутри страны ограниченны. Частный капитал и западные деньги ушли. И даже Китай, несмотря на риторику о стратегическом партнерстве, демонстрирует осторожность и не спешит вкладываться в масштабе, сопоставимом с более предсказуемыми и институционально защищенными площадками региона.
В результате промышленность получает краткосрочную подпитку, но ценой усиления долгосрочных технологических, долговых и санкционных рисков.
II. Внешний контур: переориентация рынков сбыта
Внешний контур белорусской экономики после 2020 года — это история не столько про куда продаем, сколько про то, как именно и какой ценой.
В стоимостном выражении общий оборот внешней торговли товарами после провала 2020 года (61,9 млрд долларов) восстановился и вырос до 89,8 млрд долларов к 2025 году. Экспорт тоже увеличился — с 29,2 млрд (2020) до 41,4 млрд (2025), но импорт рос быстрее, увеличившись с 32,8 млрд до 48,4 млрд долларов.
В результате сальдо снова и снова уходило в минус и по итогам 2025 года углубилось до –7,0 млрд долларов. Это ключевой симптом: рост есть, но он неровный и все менее здоровый — экспорт часто прибавляет на ситуационных факторах, тогда как потребность в импорте становится более устойчивой и структурной. И это первый механизм разбалансировки: экспорт как переменная величина, импорт как постоянная потребность.
Резче всего переориентация видна в разнице между контурами СНГ и вне СНГ — даже то, что приходится оперировать этими укрупненными категориями, говорит о падении прозрачности.
Начиная с 2020 года Беларусь получила первую волну серьезных ограничений, а после начала широкомасштабной войны против Украины в 2022-м — вторую, уже на фоне санкционного удара по России и перестройки всей региональной логистики и платежей.
С одной стороны, это открыло для Беларуси окно транзитных и посреднических функций: часть потоков стала проходить через белорусскую юрисдикцию и инфраструктуру. С другой — именно такая модель делает торговлю более рискованной. Она начинает зависеть от серых зон, маржи посредников, удлинения цепочек и комплаенс-барьеров, а значит — плохо превращается в долгосрочную стратегию развития.
По направлению СНГ (а фактически — прежде всего России) торговля действительно росла: оборот увеличился с 36,3 млрд (2020) до 58,6 млрд долларов (2025), экспорт — с 17,8 млрд до 30,5 млрд, импорт — с 18,4 млрд до 28,1 млрд долларов.
Примечательно, что с 2022 года сальдо со странами СНГ стало положительным и в 2025-м составило +2,3 млрд долларов. Это выглядит как успех переориентации, но качество такого успеха зависит от конъюнктуры российского рынка.
Беларусь действительно частично перенаправила туда потоки, которые раньше уходили в иные направления, а российский рынок в условиях ограничения привычного западного предложения стал шире поглощать белорусские товары.
Однако по мере того как в России усиливаются конкуренция и давление на покупательную способность, белорусским производителям становится тяжелее удерживать позиции даже на таком дружественном рынке. И этот риск начал проступать особенно отчетливо к концу 2025 года, когда экспорт рос уже без ощущения прочности под ногами.
Контур вне СНГ выглядит значительно хуже — и именно он показывает, где внешние ограничения бьют вдолгую. Оборот со странами вне СНГ в 2025 году составил 31,2 млрд долларов, но структура стала явно дисбалансной. Экспорт снизился с 13,6 млрд (2019) до 10,9 млрд долларов. (2025), тогда как импорт вырос с 15,4 млрд до 20,2 млрд, а отрицательное сальдо углубилось до –9,3 млрд. В 2021 году здесь еще возникал небольшой плюс (0,23 млрд долларов), но затем провал стал системным.
К сожалению, детальная статистика по странам сегодня либо урезана, либо закрыта. Беларусь и Россия значительно сократили публикации по географии торговли, и любому исследователю приходится опираться на зеркальные данные отдельных юрисдикций (например, по ЕС) или на фрагментарные публичные заявления — которые нередко являются популистскими, методологически неясными и плохо проверяемыми.
Тем не менее достаточно четко прослеживаются болевые точки белорусского внешнеторгового контура: зависимость от состояния российского рынка, доступа к нему и санкционных режимов. А те ограничивают не только прямой экспорт, но и логистику/страхование/платежи по цепочке — особенно для традиционно чувствительных позиций вроде машиностроения и калийных удобрений.
Ситуационные схемы могут поддерживать обороты, но они же повышают транзакционные издержки и делают любую ошибку в платежах или логистике макрориском.
III. Сервисы-связки: платежи, логистика
Инфраструктурный слой — платежи, логистика, информационные каналы и валютный режим — после 2020 года стал тем клеем, который связывает внутренний и внешний контуры экономики. Но именно здесь адаптация оказалась одновременно и спасительной, и болезненной.
Санкции и политическая изоляция ударили по привычной финансовой архитектуре: часть международных игроков ушла, а ключевые каналы расчетов и комплаенса стали работать с постоянными оговорками.
Дополнительный шок пришел вследствие событий 2022 года. За соучастие режима в агрессии против Украины ряд белорусских банков был отключен от SWIFT, что сделало трансграничные платежи дороже, медленнее и рискованнее — с предоплатами, подвисаниями расчетов, усиленными проверками и переносом санкционного риска на бизнес и домохозяйства.
На уровне повседневных платежей это означает новую нормальность ограничений. Формально международные карточные системы могут продолжать присутствовать, но фактическая работоспособность за рубежом и в международных цепочках зависит от конкретного банка, его связей и санкционного статуса, а также от того, через какие посреднические контуры идут операции.
Отдельным противоречивым элементом стали цифровая и криптоинфраструктура. Беларусь пытается закрепить режимы, позволяющие расширять цифровые расчеты, а криптовалютные операции рассматриваются как один из альтернативных каналов в условиях ограничений.
Но серый рынок сам по себе не является устойчивой опорой: там критичны доверие, предсказуемость правил и репутационные риски — а именно с этим у белорусской юрисдикции, как показывает опыт последних лет, системные проблемы.
Логистика, в свою очередь, после шоков 2020/2022 пережила не просто перестройку маршрутов, а потерю части структурных преимуществ, которые раньше казались естественными: географическое положение, доступ к соседним инфраструктурам и устойчивые транзитные коридоры.
Ограничения и политический конфликт с соседями резко сузили возможности работы через балтийские направления. Показательный пример — остановка транзита калийных удобрений через Литву, а также более широкая переориентация экспортных потоков, включая нефтепродукты, на российские порты.
Это увеличивает плечо поставок и издержки, а главное — создает хрупкость: любая точка контроля (порт, железная дорога, страхование, транзитная юрисдикция) превращается в рычаг давления на белорусского производителя и источник непредсказуемости.
Валютно-денежная часть этой инфраструктуры выглядит внешне управляемой, но внутри содержит то, что можно охарактеризовать как устойчивые неустойчивости.
Национальному банку удается удерживать равновесия, однако на микроуровне растет спрос на ликвидность и простые формы контроля рисков: люди и бизнес стремятся держать деньги ближе и пользоваться ими быстрее, что логически сочетается с ростом наличных в обороте и осторожностью в долгих сберегательных стратегиях, включая валютные депозиты.
Эта реакция подпитывается и человеческим фактором: после 2020 года Беларусь потеряла значимую часть мобильного человеческого капитала. По оценкам, масштаб внешней миграции и вынужденного выезда измеряется сотнями тысяч. Что бьет по сервисам, компетенциям и самой способности экономики поддерживать сложные цепочки и доверие.
В итоге сервисы-связки позволяют экономике функционировать здесь и сейчас, но делают ее более зависимой от внешних контуров (прежде всего российских) и от факторов, которые белорусские власти контролировать не в состоянии.
Экономика работает, но логика стала иной
Белорусская экономика после 2020 года действительно продолжает работать, но логика роста стала иной.
Во внутреннем контуре мы увидели смещение опор: вместо устойчивого технологического драйвера и модернизации — более инерционные механизмы поддержания занятости и спроса, где человеческий капитал становится главным ограничителем.
Во внешнем контуре переориентация привела к расширению торговли в дружественных направлениях, но цена этой адаптации — рост транзакционных издержек и зависимость от конъюнктуры российского рынка и санкционных режимов.
Наконец, инфраструктурный слой — платежи, логистика, валютный режим и цифровые сервисы — позволил экономике функционировать, но сделал ее более уязвимой к сбоям в узких точках и к внешним ограничениям, которые внутри страны не контролируются.
Главная цена адаптации — это не только рост издержек, но и изменение самой структуры рисков. Беларусь все ощутимее живет в режиме, что называется, перебиться — через временные маршруты, посреднические решения и краткосрочные стимулы, которые плохо конвертируются в повышение производительности и конкурентоспособности. Усиливается зависимость от одного внешнего рынка, повышается хрупкость цепочек и возрастает роль административных решений там, где раньше работали рыночные сигналы и институты доверия.
В этом смысле уроки последних лет адресованы не только властям. Их вынуждены учитывать бизнес, домохозяйства и все, кто прямо или косвенно взаимодействует с белорусским и российским экономическими контурами — от конкретных поставщиков и логистов до соседних стран и международных регуляторов.
В завершение важно сделать методологическую ремарку: по сравнению с периодом до 2020 года мы имеем дело с иным качеством доступности статистики. Набор показателей сузился, детализация сократилась, а чувствительные разрезы стали исчезать именно там, где они нужны для понимания реальных процессов.
На этом фоне особенно цинично выглядит публикуемый показатель доверия к официальной статистике, который, по данным самих ее органов, составляет порядка 80%. Обществу и бизнесу готовы подробно показывать динамику условных цен на условные авокадо, но не рискуют давать развернутую картину рынков сбыта, логистики и внешнеторговой географии. Формально показателей может быть даже больше, но практической информативности — в разы меньше.
