2020 год стал передлмным в истории белорусских СМИ. То, что произошло дальше, выходит за рамки обычных категорий “сужения свободы прессы“ или “усиления цензуры“.
Это была полная перестройка информационного поля страны — зачистка независимого сектора, криминализация потребления информации и любых следов контакта с ней, наконец — превращение государственных СМИ в инструмент психологического контроля: их цель все меньше связана с информированием аудитории и все больше — с подавлением самой возможности выражат альтернативные взгляды.
Цена профессии
В Беларуси не осталось ни одного независимого общественно-политического издания, которое не занималось бы самоцензурой и предлагало бы читателю точку зрения, отличную от официальной. Все крупные независимые ресурсы были либо закрыты, либо признаны “экстремистскими формированиями“ и вытеснены за границу. На конец 2025 года в неволе содержалось 28 представителей медиасферы — сейчас это число составляет 24. За прошлый год журналистам по уголовным делам было вынесено не менее 10 приговоров — самый суровый из них, 10 лет, получил Данила Полянский. Уже в этом году, 26 февраля, бывшим руководителям независимого барановичского издания Intex-Press Владимиру Янукевичу и Андрею Поколенко дали 14 и 12 лет лишения свободы соответственно. 6 марта 9 лет заключения получил бывший сотрудник информационного агентства БелаПАН, автор ряда зарубежных СМИ Павел Добровольский. Все четверо были обвинены в “измене государству“.
Заочное обвинение белорусских журналистов зарубежья приобрело массовый характер: Белорусская ассоциация журналистов зафиксировала более 100 таких случаев.
Цена чтения
Но репрессии против самих журналистов — это только один пласт. Второй, менее видимый извне, — криминализация потребления информации. Подписка на телеграм-канал, “лайк“ под публикацией, след в истории поиска “Гугл”, файл в памяти телефона — все это может стать основанием для административного ареста или уголовного дела. В “Республиканский список экстремистских материалов“ за прошлый год попало 2.186 позиций; общее количество запрещенных материалов достигло почти 9.300. По оценке правозащитной организации Human Constanta, более 85% из них признаны “экстремистскими” исключительно по политическому содержанию — без каких-либо призывов к насилию.
Одним решением суд может запретить сразу десятки ресурсов, а каждый отдельный “лайк” или репост оформляется как самостоятельное правонарушение — теоретически это позволяет держать человека под арестом практически без ограничений.
Архитектура пропаганды и ее нелинейность
Государственная пропаганда часто представляется как единый, жестко скоординированный механизм: сверху поступает указание — внизу его ретранслируют. Реальность, однако, сложнее.
Имея разработанные методички (например, для “единого дня информирования”), госСМИ вместо этого демонстрируют собственную логику: они системно переводят институциональные нарративы в персональные. Там, где методички говорят об “эффективном государстве” и “конституционном суверенитете”, телевидение ставит в центр фигуру Александра Лукашенко — как гаранта, защитника, национального лидера.
Разрыв между методичками и реальным медиадискурсом можно объяснить свойствами самого медиапродукта: календарно-институциональный дискурс методичек не дает СМИ ни героев, ни напряжения. Страх войны, образ врага, “ужасы жизни в украинском хаосе“ — все это куда лучше удерживает внимание аудитории. Таким образом, система не столько выполняет приказ, сколько прагматично адаптирует его к логике удержания внимания. Именно поэтому система пропаганды устроена сложно: методичка — это инструкция для встреч идеологических работников с трудовыми коллективами, телепередача — витрина и трибуна, и они выполняют разные функции для разных аудиторий.
Синхронизация, а не подчинение
Российский фактор в белорусском информационном поле требует точного описания, так как здесь легко сделать одну из двух ошибок: либо считать белорусские госСМИ простым филиалом российской пропагандистской машины, либо недооценивать глубину их синхронизации.
Еще до 2020 года белорусская власть держала российское информационное присутствие под контролем: белорусско-российские гибридные телеканалы (НТВ-Беларусь, РТР-Беларусь) транслировали российский контент, но белорусские государственные телеканалы, ответственные за каждый отдельный гибридный канал, могли удалять нежелательные для режима Лукашенко материалы. Более того, в 2019-2020 годах между Минском и Москвой шла чуть ли не настоящая информационная война на фоне споров о конкретных деталях “глубокой интеграции” белорусско-российского Союзного государства.
После августа 2020-го Лукашенко оказался в изоляции и был вынужден опираться на российскую поддержку — в том числе информационную. В Минск прилетели российские пропагандисты, которые частично заменили бастовавших сотрудников белорусского телевидения. Началась синхронизация: антизападный дискурс, дискредитация оппозиции как ”западных марионеток“, затем — открытая трансляция российских нарративов для оправдания войны в Украине. Мониторинги информационно-образовательного проекта по развитию медиаграмотности Media IQ фиксировали, что синхронизация антипольского и антиукраинского дискурсов происходила иногда в течение суток.
Однако эту синхронизацию не следует отождествлять с поглощением. Лукашенко последовательно транслирует российское идеологическое оправдание войны — и одновременно подчеркивает, что белорусские солдаты не воюют на украинской земле. На первый взгляд, это выглядит как противоречие, но имеет внутреннюю логику: идеологическая поддержка Москвы обеспечивает выживание режима, тогда как дистанцирование от непосредственного участия в войне поддерживает его внутреннюю легитимность.
Обе линии служат одной цели — сохранению власти. В случае несовпадения интересов Минск сохраняет способность корректировать собственные подходы — это и отличает синхронизацию от подчинения.
Аудитория: разлом, который не исчезает
Несмотря на все вышесказанное, было бы ошибкой описывать белорусское информационное поле как монолит. Экосистема независимых СМИ в изгнании — около 45 организаций, действующих преимущественно из Польши и Литвы, — сохраняет критическую массу влияния. Не менее 70% их целевой аудитории находится в Беларуси. Согласно различным опросам, от четверти до 39% жителей страны пользуются независимыми СМИ — и эта аудитория демонстрирует принципиально иные взгляды: 94% ее потребителей против войны в Украине, в то время как 61% аудитории госСМИ ее поддерживает.
Государственная система функционирует не столько ради убеждения, сколько ради деморализации оппонентов: цель не добиться веры людей в пропаганду, а сделать так, чтобы они перестали верить чему-то еще. “Всей правды мы никогда не узнаем“ — именно этот нарратив является одним из главных продуктов государственной пропаганды. Он одновременно и защитный механизм для тех, кто не хочет думать, и оправдание пассивности для тех, кто мог бы.
Слабость системы в том, о чем она молчит. Пропаганда умеет описывать врагов и прославлять прошлое, но не умеет конструировать образ будущего. Пока в ней нет нового героя — кроме одного, который занимает экран каждый день в течение тридцати лет, — она вынуждена питаться страхом. Но страх в этой системе не исчезает сам собой: его нужно постоянно воссоздавать — с помощью новых угроз, новых военных учений, новых врагов. Это не слабость пропаганды, а ее способ существования — особенно когда страна фактически находится уже не рядом с войной, а внутри нее, в “глазу бури“, где будто бы тихо, но тишина эта держится на секретных списках мобилизации, дронах над соседними городами и экономике, давно перестроеннной на военный лад.
